Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

NYC

записная книжечка

думаю, 
что жутчайшее мандельштамовское «Сохрани мою речь…» – это «Памятник», каким он и мог быть через сотню лет (без малого), построенный по тому же вектору – не оспаривай глупца, приемли равнодушно, будь послушна, милость к падшим в жестокий век… – и памятник нерукотворный будет сохранён: за смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда. 

думаю, как из "любезен народу" прорастает "лишь бы только любили меня эти мёрзлые плахи".
NYC

мои

думаю о том, как Арман, которому было уже под сотню лет, поехал в Марсель, где ставили его пьесу.
и вот он туда поехал, работать, и там заболел.
и вот ему плохо, его везут в больницу, делают анализы и что там положено, а он засыпает.
и они хотят ему помочь, но он уже заснул, и уже всё не имеет смысла, потому что он уже не проснётся.
а я узнаю об этом чуть менее, чем через год. и точно про себя знаю, что весь этот год я не помнила Армана Гатти.
как не помнила Элен Шатлен, которая блуждает где-то нынче, счастливая, внутри себя.
не помнила, как данность: как то, что всегда у меня было и совершенно точно всегда будет – Арман, гремящий из кабинета: "Заходи, девочка!"
Элен, заказывающая круасан "маленькой несчастной собачке" водолазу Тао, театральный бар за углом, больничный сад при госпитале, где на руках Гатти умер его друг – Рене Шар, первый поэт, которого я попыталась переводить в своей жизни.

в ящике стола лежит ключ от их дома.
это было разрешение, данное мне Арманом – приезжать в любое время,
когда они есть
и когда их нет.

NYC

(no subject)

вспомнила, как друг мой и старший товарищ художник NN, пьянь, пройдоха и талант, в конце девяностых зажил вдруг в таком лоснящемся довольстве, прямо жирно – стал писать фрейдов. Фрейд за столом, слушает ходаков, как Ильич, Фрейд смотрит прямо в глаза – мудро и по-доброму, Фрейд на прогулке среди… берёзок, Фрейд и… дети! Фрейд и заказчик, конечно, – психолог, специалист по семейным делам. они тогда объявились, как маслята после дождя, – кучно и по всем полянам.
– а как напишешь им фрейдов, что делать будешь?
– возьмусь за юнгов, – отвечает, разливает, раздаёт.

+++
Фрейд - тирли-тирли,
Фрейд - дили-дили,
Фрейд - ти-ти-ти,
Фрейд - тики-тики,
Фрейд - тики-рики,
Фрейд - тюти-люти,
Фрейд - тю-тю-тю!
+++
я пытаюсь спеть Сорок Четыре Весёлых Чижа на Allegretto из седьмой симфонии Бетховена.
это действительно очень смешно.

NYC

Gerda Kristallnacht

Герда пишет: "Жизнь на склоне,
внуки, розы, огород"...
её девичья фамилия, о чём стыдливо умалчивают историки Королевства, была Kristallnacht. открытки же с видом Города и церковных шпилей, присыпанных снежными блёстками, она всякий раз аккуратно подписывает: Viele Grüße Gerda Christian. у неё убористый, даже бисерный почерк, и поле, в котором у меня поместились бы три-четыре коротенькие фразы, включая приветствие и прощание, она исписывает пятью абзацами новостей, которые, как ей кажется, важны для меня. уже год, как из них исчез Кай. я ни о чём не спрашиваю.

NYC

(no subject)

в скобках же заметим, что хотя появление Чеширского Кота – событие ровно того же порядка, что и его исчезновение, именно исчезновение пугает Алису, и она просит Чеширского Кота, чтоб он не делал этого впредь так стремительно, а оставлял, исчезая, плащ на гвозде или хотя бы след от гвоздя
NYC

(no subject)

когда наступят горячие шестидесятые, случится сексуальная революция, наркотики расширят сознание до самых дальних границ, закончатся войны за независимость, зато начнётся оттепель, и, может быть, даже полетит, наконец, через Атлантику пассажирский сверхзвуковой самолёт, – мы как раз будем старички, у которых внуки станут спрашивать о революционных реп-батлах семнадцатого, жеже начала века, литературных салонах миллениума. и кого-то из нас изучать на гранты.
короче, думаю, надо архивы в порядок привести, а то всё переврут.

NYC

// флешмобфлешмоб

ну, как же это выбирают три или двадцать? как это можно вообще составить список стихов-предпочтений? оно всегда одно, как заклинание на хорошо и плохо, одна стрела, один зеркальный осколок, упавший в сердце, ну, или попавший в глаз, когда совсем не повезло. одну песню пел Давид Саулу, что бы он ни пел, и Саул – Давиду, прежде чем самоубиться, одно будет оправдание перед небом, как станут зарывать. всё лучшее, что есть в тебе. или худшее. но оно всегда одно, любимое, стихотворение. остальное – игры в какую-то игру, в которой особенно ловок: игра памяти, интеллекта, детская игра я-знаю-пять-имён-девочек, другая – я знаю три таких, о каких вы никогда не слышали.
у меня и есть одно,
если уже встать столбом и честно себе зачесть:
мулики-манулики карлики ушли
а меня оставили на краю земли
мулики-манулики я тебя люблю
карлики-макарлики а ты

/Дима Строцев
NYC

заходила

в жеже оставленные дневники перерастают Вечно верхний пост. и я всё жду, что так же, сами собой, начнут выцветать фотографии и отслаиваться в другую жизнь комментарии, тогда оставленные мимоходом, а теперь уже набравшие вес не то стихов, не то мемуаров.

иногда я иду по своим следам, а кто так не ходит?
SF

a propos

я сегодня все думаю про этого "англичанина с подзорной трубой", что так раздражал Гончарова во "Фрегате..." (мол, куда ни приплывешь, а он уже стоит на холме, англичанин, и смотрит в свою трубу).
у Брюса Чатвина перечисление таких англичан-родственников, "сложивших свои кости в самых разных местах планеты: кузен Чарли — в Патагонии; дядя Виктор — в юконском лагере золотоискателей; дядя Роберт — в каком-то восточном порту. Дядя Десмонд, у которого были длинные светлые волосы, бесследно сгинул в Париже. Был еще дядя Уолтер, который умер, распевая суры Блистательного Корана, в больнице для праведников в Каире".
в Пириаполисе, в который мы позавчера ездили, во времена, когда на тамошних холмах не было еще ничего, а у подножий холмов никого -- одна горушка уже называлась Английской.
в чьей-то семейной географии это место было до того, как здесь началась география Уругвая. английский след, при том, в стране минимален.
все пытаюсь осмыслить свое новое место жительства, все эти лоскутики разных стран, некоторые до сих пор очень яркие и отличные от других, -- промеж огромных Бразилии и Аргентины.