Category: литература

NYC

мои

думаю о том, как Арман, которому было уже под сотню лет, поехал в Марсель, где ставили его пьесу.
и вот он туда поехал, работать, и там заболел.
и вот ему плохо, его везут в больницу, делают анализы и что там положено, а он засыпает.
и они хотят ему помочь, но он уже заснул, и уже всё не имеет смысла, потому что он уже не проснётся.
а я узнаю об этом чуть менее, чем через год. и точно про себя знаю, что весь этот год я не помнила Армана Гатти.
как не помнила Элен Шатлен, которая блуждает где-то нынче, счастливая, внутри себя.
не помнила, как данность: как то, что всегда у меня было и совершенно точно всегда будет – Арман, гремящий из кабинета: "Заходи, девочка!"
Элен, заказывающая круасан "маленькой несчастной собачке" водолазу Тао, театральный бар за углом, больничный сад при госпитале, где на руках Гатти умер его друг – Рене Шар, первый поэт, которого я попыталась переводить в своей жизни.

в ящике стола лежит ключ от их дома.
это было разрешение, данное мне Арманом – приезжать в любое время,
когда они есть
и когда их нет.

NYC

(no subject)

вспомнила, как друг мой и старший товарищ художник NN, пьянь, пройдоха и талант, в конце девяностых зажил вдруг в таком лоснящемся довольстве, прямо жирно – стал писать фрейдов. Фрейд за столом, слушает ходаков, как Ильич, Фрейд смотрит прямо в глаза – мудро и по-доброму, Фрейд на прогулке среди… берёзок, Фрейд и… дети! Фрейд и заказчик, конечно, – психолог, специалист по семейным делам. они тогда объявились, как маслята после дождя, – кучно и по всем полянам.
– а как напишешь им фрейдов, что делать будешь?
– возьмусь за юнгов, – отвечает, разливает, раздаёт.

+++
Фрейд - тирли-тирли,
Фрейд - дили-дили,
Фрейд - ти-ти-ти,
Фрейд - тики-тики,
Фрейд - тики-рики,
Фрейд - тюти-люти,
Фрейд - тю-тю-тю!
+++
я пытаюсь спеть Сорок Четыре Весёлых Чижа на Allegretto из седьмой симфонии Бетховена.
это действительно очень смешно.

NYC

Gerda Kristallnacht

Герда пишет: "Жизнь на склоне,
внуки, розы, огород"...
её девичья фамилия, о чём стыдливо умалчивают историки Королевства, была Kristallnacht. открытки же с видом Города и церковных шпилей, присыпанных снежными блёстками, она всякий раз аккуратно подписывает: Viele Grüße Gerda Christian. у неё убористый, даже бисерный почерк, и поле, в котором у меня поместились бы три-четыре коротенькие фразы, включая приветствие и прощание, она исписывает пятью абзацами новостей, которые, как ей кажется, важны для меня. уже год, как из них исчез Кай. я ни о чём не спрашиваю.

NYC

(no subject)

в скобках же заметим, что хотя появление Чеширского Кота – событие ровно того же порядка, что и его исчезновение, именно исчезновение пугает Алису, и она просит Чеширского Кота, чтоб он не делал этого впредь так стремительно, а оставлял, исчезая, плащ на гвозде или хотя бы след от гвоздя
NYC

(no subject)

когда наступят горячие шестидесятые, случится сексуальная революция, наркотики расширят сознание до самых дальних границ, закончатся войны за независимость, зато начнётся оттепель, и, может быть, даже полетит, наконец, через Атлантику пассажирский сверхзвуковой самолёт, – мы как раз будем старички, у которых внуки станут спрашивать о революционных реп-батлах семнадцатого, жеже начала века, литературных салонах миллениума. и кого-то из нас изучать на гранты.
короче, думаю, надо архивы в порядок привести, а то всё переврут.

curent

ветер карент муд

сегодня ветер (впрочем, я могу начинать так половину дневных отчётов с нашего _острова_), Ларин уехал в город, собаки увлечены охраной владений – и где-то на границе, и холод с обессобаченностью, и одиночество плюс свобода, и, поскольку уже который день нет нужды о ком-нибудь заботиться или даже принимать в расчёт – у постоялого нашего двора двухнедельная пауза, – я брожу по дому, вытаптывая текст, но с отвычки больше листаю записные книжки, что, конечно, не так и плохо, и всё вместе ставит жизнь на паузу, а это я люблю.
альбионные погоды, бристольский звук
что ты не сделал для трип-хопа

+++

я зависла между столом и книжной полкой. но, видимо, примерно так: самое красивое, что бывает в фотографиях – это то, что человек вырезает на поверхности земли, и над. мне не так нравится смотреть на девственные джунгли, как видеть идущую через них дорогу. океанский берег мне дико скушен без платформы на горизонте. инверсионный след самолёта как часть пейзажа. самое красивое, что я видела в своей жизни – это свет пробивающий пыль на открытых разработках в перуанской пустыне. впрочем, виноградник в Атакаме и клинья полей в Андах так же восхитительны.
– настроение, наверное, довольно близкое страстному Марио Джиакомелли, когда тот писал, что сами фотографии – это шрамы.
SF

a propos

я сегодня все думаю про этого "англичанина с подзорной трубой", что так раздражал Гончарова во "Фрегате..." (мол, куда ни приплывешь, а он уже стоит на холме, англичанин, и смотрит в свою трубу).
у Брюса Чатвина перечисление таких англичан-родственников, "сложивших свои кости в самых разных местах планеты: кузен Чарли — в Патагонии; дядя Виктор — в юконском лагере золотоискателей; дядя Роберт — в каком-то восточном порту. Дядя Десмонд, у которого были длинные светлые волосы, бесследно сгинул в Париже. Был еще дядя Уолтер, который умер, распевая суры Блистательного Корана, в больнице для праведников в Каире".
в Пириаполисе, в который мы позавчера ездили, во времена, когда на тамошних холмах не было еще ничего, а у подножий холмов никого -- одна горушка уже называлась Английской.
в чьей-то семейной географии это место было до того, как здесь началась география Уругвая. английский след, при том, в стране минимален.
все пытаюсь осмыслить свое новое место жительства, все эти лоскутики разных стран, некоторые до сих пор очень яркие и отличные от других, -- промеж огромных Бразилии и Аргентины.
SF

морепесочек / дневникдневник

вчера, заполняя досуг картинками, отличными от повседневных море-песочек, показывала себе Rosencrantz & Guildenstern Are Dead. думала по ходу о том, как отличается театральное слово от кинослова, даже навскидку. что в киносценарии, наверное, прямо со времени эффектов Кулешова, у слова появляется поддержка и комментарий, которых лишены слова-слова-слова на театре. и в этом фильме видно, насколько тяжело театральное слово, каждое само в себе, проговариваемое для кино: всё боишься, не прорвалась бы плёнка.

меж тем, у нас тут вовсю сияет небо, сияет залив, сияет песок. жаль, особо не покупаешься ещё дня два, или больше. холодное течение вильнуло к берегу, уже совсем было прогревшуюся воду согнало в одну ночь. утром вышла поплавать, а получилось — почитать.
SF

Приснилось

пятнадцать полненьких пушистеньких пингвинов
печально ползали в проёме перехода...


но, поскольку размер слегка ушёл от оригинального, дальше уже ничего не приснилось.