September 13th, 2005

SF

(no subject)

чтоб не забыть: говорили о Кирсанове, и вот друг начитывает "смерти больше нет", в Камергере, на улице в кафе, после рассказа, как, уже простившись, уже после включили, в авторском чтении. страшная история, на самом деле.
(а не хватает тут на Алексеевской на полке этого четырёх- , что ли, -томника Кирсановского. где сейчас взять, ума ни приложу)


* * *

Смерти больше нет.
Смерти больше нет.
Больше нет.
Больше нет.
Нет. Нет.
Нет.

Смерти больше нет.
Есть рассветный воздух.
Узкая заря.
Есть роса на розах.
Струйки янтаря
на коре сосновой.
Камень на песке.
Есть начало новой
клетки в лепестке.
Смерти больше нет.

Смерти больше нет.
Будет жарким полдень,
сено - чтоб уснуть.
Солнцем будет пройден
половинный путь.
Будет из волокон
скручен узелок,-
лопнет белый кокон,
вспыхнет василек.
Смерти больше нет.

Смерти больше нет!
Родился кузнечик
пять минут назад -
странный человечек,
зелен и носат:
У него, как зуммер,
песенка своя,
оттого что я
пять минут как умер...
Смерти больше нет!

Смерти больше нет!
Больше нет!
Нет!

по ходу ещё встряла мне тема, утром додумаю: вот же странное же дело, евтушенковские эти "Строфы века" очень даже тянут на строфы века. а "Строфы века - 2", которые переводы, есть не что иное как надгробие. только вот надгробию такому не хватает эпитафии. восполнением пробела известный мне Ксен мог бы заняться на досуге.

по ходу мне ещё для утреннего кофе: долгой прогулкой вышагиваются долгие слова. долгие нити напряжения.
фрагментарные обрывки из отрывков, а так же верлибр долгого слова бегут.

и, кстати, давно не видела вороха черновиков.

отпусти меня, Господи, погулять налегке.
NYC

(no subject)

и вот так каждый же раз, каждый. словно заново учиться ходить. не набирая даже темпа, другое: втягиваясь в шаг. чтоб не скулить, пиздить и констатировать, а слушать-отвечать-говорить-слушать.
за это и готова не вступать в процессы и проэ(ж)екты, там форточкой хлопает, в такси надо прыгать, очень быть занятым, а всё равно душно, и некуда шагу.
и вот. как всякий раз, когда застывает гортань, и, забившись в кафе, литрами кофе, ча-ёк, вытряхивает на воздух: а теперь иди.
отпусти меня, Господи, погулять налегке.
SF

(no subject)

в случае, если крики "а король-то голый" мешают спокойно писать гламурный текст, стоит, прежде всего, ответить на вопрос: а был ли мальчик? затем удостовериться в том, что наличиствует, собственно, король. и лишь затем, с удовольствием гламурного журналиста обсудить с другими гламурными журналистами детали нового наряда короля, лаконичность кроя и вообще тенденции текущего сезона. что можно сделать, и минуя первые два пункта. но мы же профи.

Collapse )
SF

карент-мудное

. . .

На участке под Харьковом поезд стоял полчаса,
пропустив свору встречных: чинили пути на участке.
В заднем тамбуре выбито было стекло. Небеса
источали тепло. Паутина плыла. Безучастно

снизошел по тропинке к путям никакой человек.
Был он в меру поддат и одет, как бубновая трефа.
Стал как раз подо мной, огорченно поскреб в голове;
я спросил: - Что за место? - И он мне ответил: - Мерефа, -

и спросил без особой надежды: - А... дверь?.. Заперта?
- Заперта. - Под вагоном?.. - Рискованно. Что, если тронет?
- Охохо! - и пошел вдоль путей в направленье хвоста,
прикрывая от солнца глаза козырьком из ладони.

Я зажмурил глаза. Паутина коснулась лица.
Истекали теплом небеса. Было тихо до жути.
Истекали минуты, текли и текли без конца.
Я почувствовал: сердце толкалось в оконные прутья.

Я почувствовал: время - во мне; нет его вне меня.
Вне меня - неподвижность, тепло, тишина, паутина,
неизменная, полная вечность на все времена,
бесконечная сеть, золотая слепая путина.

Поезд тронулся, словно летучий голландец, а я
ничего не заметил: внутри золотого органа
плыл, зажмурив глаза, и за веками, вечность тая,
все мерещилась мне та мерефа, та фата моргана.

Ни тогда, ни теперь обернуться, вернуться назад
я уже не смогу: есть бумага, перо и чернила;
нет того языка, на котором возможно сказать,
у Мерефы, под Харьковом, в тамбуре - что это было?

Владимир Строчков